«Стоять в истине против всего мира». Интервью насельника Лавры иеромонаха Нектария (Соколова) о преподобном Максиме Греке журналу «Православный паломник»

Иеромонах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры Нектарий (Соколов) рассказал «Православному паломнику» о преподобном Максиме Греке — о мужестве нравственного выбора, цене верности истине и о том, чему этот святой может научить нас сегодня.

Иеромонах Нектарий (в миру — Владимир Игоревич Соколов) родился в 1972 году в Ленинграде. Принял крещение в 1991 году, сразу избрав стезю иночества в Николо-Шартомском монастыре Шуйской епархии.

Приняв постриг и священный сан, с 2001 года несет послушание в Свято-Троицкой Сергиевой лавре. Его деятельность многогранна: отец Нектарий нес послушание смотрителя Патриаршего подворья «Феодоровский городок» в Царском Селе, был главным редактором издательств «Ладан» и «Троицкая школа». Широкую известность он получил как миссионер: его проповеди и выступления на крупных интернет-площадках, таких как «Экзегет», а также публикации на портале «Православие.ру» находят живой отклик у аудитории. Отец Нектарий — признанный знаток истории и географии Палестины — является (вместе с Павлом Воробьевым) автором путеводителя «Святыни и древности Святой Земли».

В 2022 г. увидела свет книга иеромонаха Нектария «Труженик Божий: Жизнеописание архимандрита Наума», посвященная духовному отцу автора — старцу Науму (Байбородину).

Особое место в его биографии занимает социальная миссия. В 2000-х годах отец Нектарий активно взаимодействовал с государством в борьбе с наркоманией. В настоящее время он окормляет волонтеров Троице-Сергиевой Лавры.

— Отец Нектарий, преподобный Максим Грек в молодости прошёл путь духовного поиска: от секулярного гуманизма с уклоном в мистицизм он отшатнулся в католическую аскетику, но в конце концов вернулся к вере предков и, более того, выбрал путь монашества. Мы знаем примеры подобного искания в наше время. Например, отец Серафим Роуз в своих исканиях обращался к восточным религиям. Почему, по-вашему, преподобный Максим Грек на пути к истине сделал духовный «крюк» через запад? Полезно ли сомневающимся изучать разные религиозные нравственные учения по принципу «все испытывайте, хорошего, держитесь», как говорит апостол Павел?

— Ситуации бывают разные. Преподобный Максим Грек был православным по рождению, но его не миновал религиозный кризис того времени, потому что преподобный находился в особой ситуации — и исторической, и связанной с его происхождением.

Прежде всего надо сказать, что он жил в поствизантийский период. Преподобный Максим был греком этническим, но он в каком-то смысле уже не был византийцем, потому что не было уже самой Византии. Он происходил из Эпира, который тесно граничил с западным миром. Эпир и территории вокруг него некогда вернулись в состав Византийской империи позже других, и ещё со времён Латинской империи там обитало достаточно много так называемых «газмулов». Это население, которое рождалось от смешанных браков латинян, завоевавших Византийскую империю в 1204 году, и греков. Поэтому сама обстановка, в которой Максим Грек родился, жил и рос, предполагала соблазн в виде влияния западной цивилизации.

Добавляется сюда и серьёзнейший идейный крах — падение Вечного города. Совсем незадолго, всего за каких-то 17 лет до рождения Максима Грека, Константинополь ещё стоял и казался незыблемым. Людей не оставляла вера в то, что этот тысячелетний город в очередной раз устоит каким-то чудом, несмотря на всю «патовость» ситуации, которая сложилась к моменту его падения. Это был не единичный случай в истории, когда империя сокращалась до размеров стен своего столичного города, который сам по себе уже был империей. А тут он пал. И это, конечно, во многом нанесло очень серьёзный удар по самосознанию греков, как народа, который, как они считали, находился под особым Божественным покровительством. То есть это был момент очень тяжёлого идейного кризиса.

Поэтому не удивительно, что Максим Грек в какой-то момент потянулся к набирающей силу и мощь европейской цивилизации. Всё то образование, вся та философия, все те науки, которыми столетиями гордились греки, на тот момент уже, в том числе и вместе с греками, переселились на католический запад.

Прп. Максим Грек. Икона. Конец XVII в. ЦМДКИАР.

Источник: РГАДА

Исторически сложилось, что на том же Апеннинском полуострове значительная часть территорий веками принадлежала Византии. Сицилия, Апулия, Калабрия — все эти южные области до сих пор заселены людьми, которые говорят на особом диалекте, называемом «грекани». Прочие итальянцы их не понимают. Если прийти на рынок в том же Бари, в который мы когда-то любили ездить к мощам святителя Николая Чудотворца, то старенькие бабушки, которые там сидят, говорят как раз-таки на «грекани». И если итальянец будет пытаться их понять, у него не получится ничего, потому что этот язык до сих пор ближе к греческому, чем к итальянскому.

Поэтому Максиму Греку было куда уехать. Эти греки, конечно, в значительной степени уже веками были под влиянием латинской католической цивилизации. Не случайно же незадолго до того шедший религиозный спор между исихастами и их противниками возглавлялся теми самыми греками, которые жили на западе. Например, Варлаам Калабриец был греком по происхождению, но при этом человеком совершенно других ценностей.

Таким образом, чисто исторически, у преподобного Максима был очень большой соблазн увлечься «романофильством», принять латинскую модель мышления, тем более что там — и науки, и образование, и искусство. Время жизни преподобного Максима — это же кватроченто, это Возрождение, это время Леонардо, Рафаэля, Боттичелли… Это время расцвета философской академии во Флоренции, созданной Медичи, в которой преподаются те же самые неоплатоники и те же самые близкие греческому сердцу античные философы. Это очень притягивало.

Кватроченто —эпоха XV века, ставшая ядром Раннего Возрождения в Италии. Это время, когда фокус человеческого внимания сместился с богословских догматов к идеалам гуманизма, античной эстетике и безграничным возможностям человеческого разума. Центром этого культурного взрыва стала Флоренция, где под покровительством династии Медичи искусство и наука достигли небывалых высот.

Ключевым событием эпохи стало создание в 1462 году Платоновской академии в Кареджи. Основанная Козимо Медичи, она объединила выдающихся мыслителей того времени. Знаковую роль в интеллектуальной жизни академии сыграли не только итальянцы (Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола), но и греческие ученые. После падения Константинополя византийские интеллектуалы, такие как Георгий Гемист Плифон и кардинал Виссарион Никейский, привезли в Италию бесценные рукописи и знание греческого языка, заново открыв Европе подлинного Платона.

Искусство кватроченто совершило переход к реализму и линейной перспективе. Титанами этого периода стали Филиппо Брунеллески в архитектуре, Донателло в скульптуре и Мазаччо в живописи. Завершилась эпоха гением Сандро Боттичелли. Именно в этот период сформировался образ «универсального человека», заложивший фундамент всей европейской цивилизации Нового времени.

А главное, что греки, выходцы из бывшей Византии, в это время были там очень востребованы — в них видели наследников античной культуры. Они находили там себе место — не скажу, что с лёгкостью, но, у них были определённые в этом смысле преимущества. В них видели посланцев античной цивилизации. Собственно говоря, именно благодаря лекции, которая была прочитана таким странствующим византийским философом, Косьма Медичи принимает решение основать во Флоренции свою знаменитую академию, упомянутую выше, и свою знаменитую библиотеку.

Эпоха Возрождения во многом своим началом, своими корнями обязана грекам, выходцам из Византии, и новым деньгам банкирских и торговых домов, которые расцвели на тот момент в Италии. Здесь они нашли друг друга — у каждого были свои интересы.

Максим Грек находился в состоянии постоянно действовавшего на него соблазна. Это во многом уже был человек европейский, и то, что он приходит к своим православным корням, говорит о его очень серьёзной внутренней глубине. Он в своих поисках истины пошёл дальше, чем предлагало ему окружение, которым он в какой-то момент был очарован. Он не поставил свою душу перед благами, предлагаемыми ему окружающей цивилизацией, не оценил возможности проживания на латинском, и в то же время столь пронизанном греческим влиянием, западе, но пошёл дальше — к корням своего народа, своей веры. Он оставляет всю эту манящую культурой, развитием, богатством жизнь и отправляется на Афон, который на тот момент пребывал в очень сложном положении.

Греческие монастыри тогда находились под мощнейшим давлением своих латинских оппонентов, не раз подвергались нападениям турок и западных корсаров. Они держались фактически либо с помощью полузависимых молдо-влахийских правителей, либо с помощью тогда ещё только-только набиравшей силы Руси. Сложное такое время!

Но Максим уходит на Афон именно как искатель истины. И этот поиск истины, на самом деле, не зависит ни от происхождения, ни от того, в какой конкретно среде человек воспитан, ни от того, изначально ли он был в Православии или пришёл к нему в результате каких-то поисков. Это всё-таки внутренняя честность души и ведущий Промысел Божий. Услышать призывающий голос Божий и за ним пойти — драгоценно в любое время, в любом народе, в любых обстоятельствах. Конечно, каждому из нас можно пожелать способности слышать этот призывающий голос и не оставлять его ни при каких обстоятельствах, ни в какой из этапов нашей жизни.

Доминиканский монастырь Сан-Марко во Флоренции. В нем Михаил Триволис — будущий Максим Грек — жил как послушник в 1502–1504 гг.

— Преподобный Максим отправился на Святую гору Афон, где принял постриг и был наречён именем преподобного Максима Исповедника, святого, много пострадавшего за стояние в вере. Также мы знаем, что Максим Грек очень почитал преподобного Иоанна Дамаскина, угодника Божия, испытавшего на себе всю тяжесть клеветы и злобы человеческой. Когда преподобный Максим поехал в Россию, можно сказать, в командировку на год-другой, он остался здесь навсегда против своей воли. Он, вероятно, рассчитывал на уважительное отношение, комфортные условия для интеллектуальной работы, но вместо этого провёл много лет в заточении, лишённый бумаги, чернил, а главное, Причастия. Что вы думаете на этот счет?

– В отношении преподобного Максима Грека мы можем только строить предположения о том, каков был его внутренний мир. Однако, можно предположить, что, вернувшись к своему византийскому началу, в лучшем смысле слова «византийскому», он свою дальнейшую жизнь проводил как истинный византиец, как человек, который всегда находится на фронтире, на границе, который всегда борется за то самое важное, что в Византии было. Он воспринимал своё существование, как борьбу за истину. И в этом действительно — идея Византии в её, самом чистом, лучшем и возвышенном выражении.

Византия видела смысл своего существования в борьбе за истину с повсюду напирающими на неё врагами. В этом вообще весь пафос тысячелетней византийской истории — стоять в истине Христовой и биться за неё со всеми врагами, которые нападают изнутри и снаружи. Будь то еретики, будь то императоры, которые уклонились в иконоборчество или в поддержку каких-то ересей, например, монофелитства, монофизитства...

Свою идею Византия, конечно, разделяла и с Русью. Ведь Русь воспринималась как одна из отдельных частей византийского мира. Это мы только сейчас говорим о «русском мире». Значительную часть нашей истории мы существовали как часть византийского мира. Просто в какой-то момент мы осознали свою преемственность, и для нас понятие «русского мира» на самом деле стало означать примерно то же, что когда-то для византийцев означала их идея цивилизации — стояние в истине, в качестве некоего стержня всей их истории и всей идеи существования Ромейской империи.

Поэтому Максим Грек ехал на Русь, как в ту часть византийского мира, в которой шла война пока ещё по тем же правилам, на которых когда-то стояла в истине Византия, когда она ещё была свободна, когда ещё она не была подчинена османам, с одной стороны, и с другой стороны, не утратила своей сопротивляемости латинской империи и латинской цивилизации. Я не думаю, что он ехал на Русь в поисках какой-то тихой, комфортной жизни учёного монаха, работающего в библиотеке по приглашению державного монарха, князя, который должен был ему обеспечить удобство, уют, приличное содержание в обмен на его знания и какие-то способности. Он ехал биться. Он ехал за тем же самым, в чём видел смысл своего существования как части своего народа и его идеи, своей цивилизации и её идеи.

Приехав, он тут же с головой ушёл во все дрязги окружающей его новой родины, в чём видна его принципиальность — он не мог молчать. Там, где он видел отступление от истины, которая так ему дорога, он тут же делал всё, что от него зависело. Не вооружался той пресловутой византийской дипломатией, за которую мы так часто укоряли «льстивых греков» на протяжении всей нашей истории, а с «открытым забралом» шёл в бой. Будь то спор между стяжателями и нестяжателями, или обличение Великого князя за его неправедный брак или всё что угодно. Преподобный Максим всегда — на переднем крае борьбы за истину, которую он так ценит и которая для него важнее всего.

История Византии — это летопись напряженной духовной борьбы, где идейные кризисы не раз ставили империю на грань раскола. Эти потрясения часто провоцировались самими императорами, чей авторитет входил в конфликт с церковным преданием.

Первым масштабным испытанием стало арианство в IV веке. Даже после Никейского собора ересь находила поддержку у преемников Константина Великого. Император Констанций II открыто покровительствовал арианам, а святитель Афанасий Великий годами находился в ссылках, защищая божественность Христа. В какой-то момент, по меткому выражению Иеронима после собора в Ариминиуме в 359 году «весь мир вздохнул, с удивлением найдя себя арианским», но верность Святых отцов истине обеспечила победу Православия.

Ярким примером является монофелитский кризис VII века. В попытке найти компромисс с еретиками, император Ираклий и сменившие друг друга патриархи Константинополя поддержали учение о «единой воле» во Христе. Против этой ошибки восстал простой монах — преподобный Максим Исповедник. На допросах ему говорили: «Все патриархи приняли унию, с кем же ты останешься?». На что Максим ответил: «Если и вся вселенная причастится с патриархом, я один не причащусь». Ему отсекли правую руку и вырвали язык, чтобы он не мог ни писать, ни проповедовать. Однако спустя десятилетия именно его исповедание было признано каноническим на VI Вселенском Соборе, а его гонители посрамлены.

Наиболее затяжным стал иконоборческий кризис VIII–IX вв. Императоры Лев Исавр и Константин Копроним превратили уничтожение святых образов в государственную политику. Епископат был запуган, а монастыри разорены. Однако народное почитание иконы и стойкость таких исповедников, как преподобный Иоанн Дамаскин, привели к окончательному Торжеству Православия в 843 году.

— В Москве преподобный Максим оказался в самом центре придворных интриг. Именно тогда, в правление Великого князя Василия III Русская Церковь, пожалуй, впервые ощутила на себе тяжёлую руку государства. Из-за бракоразводного процесса Великого князя в среде духовенства произошло разделение. Одна часть открыто протестовала против нарушения канонов, другая притихла, не захотев повторять судьбу митрополита Варлаама, изгнанного с кафедры и сосланного в Спасо-Кубинский монастырь. Преподобный Максим был в числе протестующих, за что и вызвал гнев самодержца. Как должен поступать христианин, ставший свидетелем явного беззакония? Смело и бескомпромиссно возвышать голос или дать место гневу Божию и сосредоточиться на своих грехах?

— Это основной вопрос, который для себя должен решить всякий человек. Это то, о чём мы молимся в молитве, которую очень любят в основном протестанты, но которая по духу своему, наверное, вполне подходит любому христианину: «Господи, дай мне силы изменить то, что я могу изменить, дай мне силы принять то, чего я изменить не могу, и мудрость отличить одно от другого». И вот здесь, конечно, — вопрос дерзновения. Насколько человек далеко готов зайти, насколько хватает у него сил, насколько трезво, здраво он может оценить, призывает ли его Господь к такой брани, в которой он может потерять все? Здесь, безусловно, каждый должен принимать решения, исходя из своих сил, из дарованного ему дерзновения, ну и в меру той мудрости, которую он просит для того, чтобы суметь отличить одно от другого.

Немало было сделано ошибок теми, кто по недостатку мудрости вознамерился вооружиться одним только обличением и борьбой с тем, что ему кажется несправедливым, зачастую не видя всей картины. Во многих случаях это ничуть не лучше, чем какое-то малодушное уклонение от борьбы за истину, за то, чтобы правда Божия торжествовала на земле точно так же, как на Небе. Поэтому, наверное, мы и помним таких людей, как Максим Грек, как святитель Варлаам, как святитель митрополит Филипп, которые знали, на что шли, не взирали ни на какие потери, которые понимали, что это борьба за истинную правду Божию. Она возложена именно на них, и кроме них никто не сможет пройти этим путём и пронести это тяжкое бремя.

Здесь, конечно, как всегда, необходимо потребное рассуждение и чистота, внутренняя чистота устремлений, чтобы человек бросался в борьбу не по каким-то соображениям наподобие тех, что выражаются нашей известной пословицей «На миру и смерть красна». Выступить за правду ради того, чтобы запомниться другим людям, для того чтобы произвести впечатление, может быть, даже чтобы облачиться в тогу невинного страдальца и мученика и таким образом войти в историю, ну или, по крайней мере, сделаться объектом каких-то обсуждений, похвал и какого-то преклонения — это тоже, наверное, форма гордыни. Любой подвиг требует смирения и внутренней чистоты. То есть не сам человек исходит на него, а чувствуя особенное призвание Божие. Его очень важно не перепутать с внутренним разгорячением, с тщеславием, с гордыней, о котором святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит и предупреждает: не покусись остановить отступление своей немощной рукою, поскольку оно попущено Богом. Это важный момент. И в преподобном Максиме мы, конечно, чествуем именно эту внутреннюю чистоту и смирение, которые и были источником его бескомпромиссности.

Преподобный Максим Грек на памятнике Тысячелетие России в Великом Новгороде.

Арх. Михаил Микешин. 1862 г.

— После осуждения на соборе преподобный Максим был заточен в Иосифо-Волоцком монастыре, где, по его словам, терпел «мразы и дымы и глады», был отлучён от Причастия, лишён возможности писать. Там он сподобился явления ангела, который укреплял его в терпении, сказав, что временные страдания избавляют от вечных. Согласно учению Церкви, без страданий не может быть спасения? Если Господь не посылает человеку страдания, должен ли он сам их искать?

— Это связано с тем, о чём мы говорили, отвечая на предыдущий вопрос. Не любые страдания спасительны и имеют свою ценность перед лицом Божиим. Если причиной наших страданий является наша собственная глупость, то в этом не виноват никто, кроме нас. И в общем, надо, действительно, быть Максимом Греком для того, чтобы быть готовым пожертвовать всем, даже такой необыкновенно важной вещью, как Причащение Святых Христовых Тайн. Нужно пребывать в настолько глубоком сердечном внутреннем общении с Богом, с Духом Святым, чтобы не убояться даже таких, действительно, страшных и очень тяжёлых для души прещений, как отлучение от самого важного, что есть в жизни христианина.

Но, с другой стороны, ведь Дух дышит, где хочет. Господь способен давать «отлученному» человеку ту благодать, которую мы, имея постоянную возможность ходить в храм, с горем пополам получаем и ещё хуже храним. В намного большей мере такие люди могут получать и хранить эту благодать, когда они принуждены к этому попущенными Богом скорбями.

Не случайно в молитве, Отче наш есть такое очень важное прошение, как «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Человек не должен искать искушений лишь потому, что сам он ещё «небитый», не знает ни своих сил, ни своих способностей. Все-таки намного правильнее, смиренней, избегать искушений, просить, чтобы Господь избавил от лукавого. Ну а уж если Господь это попустил — ну, тогда не бойся, поскольку Тот, Кто попустил, Тот и пребудет с тобой во всех этих искушениях, как мы видим на примере преподобного Максима Грека.

Храм преподобного Максима Грека в Германовой башне Иосифо-Волоцкого монастыря — том месте, где святой пребывал в заключении

Источник: Иосифо-Волоцкий монастырь.

— Перейдём к теме наследия преподобного Максима. Не понаслышке знакомый с оккультными учениями европейских гуманистов, в кругу которых он жил в Италии, Максим впоследствии много внимания уделял критике астрологии. Насколько эта тема актуальна сегодня? Помогает ли святоотеческое наследие и, в частности, труды Максима Грека, уводить людей от опасного пути в наше время?

— То, что преподобный Максим Грек вооружается на астрологию, — очень важный момент, который говорит о его собственной внутренней духовной зрелости. Ведь на самом деле занятия астрологией были очень широко распространены и в Византии на протяжении очень долгого времени, и, безусловно, на западе. Астрология изучалась, например, в Константинопольском университете как одна из дисциплин, вполне имеющих право претендовать на некую научность.

Когда мы читаем, что в рамках византийской системы образования изучалась астрономия — не астрология — нужно понимать, что эта астрономия во многом понималась в античном восприятии. В этом курсе было не столько много от современной астрономии, сколько от древней античной мифологии, поскольку она изучалась через призму мифологических представлений, с которыми были связаны названия звёзд, планет и так далее. И даже в XV- XVI веке, когда жил преподобный Максим Грек, — это ещё не вполне та наука Нового времени, которую мы сейчас знаем и понимаем как астрономию.

Тогда астрономия включала в себя не только птолемеевскую картину мироздания, то есть геоцентрическую, но и богатое наследие античной мифологии, и астрологию. На западе астрология изучалась как научная дисциплина. Далеко не все, даже из церковных деятелей, видели в астрологии что-то вредное, пагубное и не имеющее никакого отношения ни к науке, ни, тем более, к религиозной жизни человека.

В этом смысле преподобный Максим поднимает очень острую тему для своего времени, почти революционную. Заявить со всей определённостью, что астрология — ересь и «халдейская» наука, подлежащая отрицанию и отказу от неё, это, на самом деле, по тем временам — очень ответственное апологетическое выступление. Эта попытка провести грань между верой и позитивной наукой с её такими искажениями, как астрология, для своего времени — во многом новаторская.

Может быть, для нас уже не имеет непосредственного практического значения труд преподобного Максима об астрологии. Для того, чтобы ей противостоять, мы не будем вооружаться его оборотами XV-XVI веков, его аргументами. Но мы, как те карлики, которые стоят на плечах гигантов, дальше развиваем ту позицию, которая когда-то была заявлена и заложена в основание нашей веры, нашего мировоззрения, в том числе преподобным Максимом Греком. Это очень важно. Дело даже не в практической ценности его труда для нашего времени, а в том, что он создал для нас. Находясь на другом витке истории, мы сейчас приводим новую аргументацию обновлённым языком, но, по сути, я думаю, она мало чем отличается от того, о чём говорит преподобный Максим Грек.

Он проводит как бы демаркационную линию, границу между ложью и истиной, в которой мы до сих пор пытаемся стоять. Смутные времена (а мы их пережили немало, даже в нашей новейшей истории) рождают панические, истерические мировоззренческие метания и, конечно, как правило, располагают к увлечению оккультными знаниями, или, как выражались во времена Максима Грека, «халдейскими науками» и «халдейской премудростью», к которой относилась, конечно, и астрология. Понятно, что сейчас мы в каком-то смысле находимся в том же положении, в котором когда-то находился преподобный Максим Грек, и вынуждены по возможности освобождать и защищать нашу паству от этих постоянно посягающих на неё демонических по своей сути поползновений, нападений.

Очевидно, лжет тот, кто вопреки законоположению Создателя пустословит, что сочетание планет и зодиаков есть нечто высочайшее; истинен же Создатель наш, Который никому человека не покорил, но оставил свободным и почтил Своим образом, создав его благим по естеству, а не по влиянию на него звезд. К тому же если Бог знал, что звезды имеют принудительную силу, то почему, когда человек во Едеме, по совету змия, согрешил, Он наложил наказание на согрешившего и на прельстившего его? Почему не на главного виновника обмана – планету Меркурий (Гермес) – излил Он праведный Свой гнев, а на змия, прельстившего Адама и разорившего совет Создателя? Приличествовало же и Создателю предупредить человека о сообщенной звездам на него власти, чтобы он как можно лучше приготовился (к повиновению им) и чтобы по неведению не прогневал своего Владыку. Это приличествовало благости и правде Создателя; теперь же мы ничего такого не находим, а напротив видим, что болезни и наказания посылались по повелению (Божию)…

Преподобный Максим Грек

Против тех, которые усиливаются посредством рассматривания звезд предсказывать будущее, и о свободной воле человека

— Преподобный Максим Грек учился в европейских университетах, обладал большой учёностью, широким кругозором в самых разных областях знаний. Например, именно он первый донёс до русского общества известие об открытии Америки, однако после возвращения в Православие он стал отдавать безусловный приоритет Божественным наукам, ставя, как он пишет, «лжеименитый разум» внешних мудрецов в подчинённое положение. Наука и вера — тема не менее актуальная сегодня. Зачастую она становится камнем преткновения, особенно для молодых людей, видящих противоречия, несовместимость учёбы, допустим, на физмате или биофаке и посещение храма по Воскресеньям. Эта проблема давняя. Какой подход выработала Церковь в этом направлении миссионерской деятельности?

— Здесь имеют место два разных вопроса. Что касается преподобного Максима Грека, то его юность пришлась на время правления Римского папы Александра VI (Борджиа), который был по происхождению испанцем — довольно исключительное для того времени явление. И благодаря тому, что он постоянно поддерживал связи со своей родиной, он оказывался в самой гуще событий, связанных с экспедицией Колумба.

Она совершалась во время жизни преподобного Максима Грека, и стала одной из главных, будоражащих всю Европу, в первую очередь Испанию, новостей. От открытия Нового света очень много чего ожидали. Оно, действительно, переворачивало вообще всю картину мира, давало большой толчок и развитию наук, и всей эпохе великих географических открытий. Это то, о чем все в Европе говорили, а тем более — в Италии и при Папском дворе. Папе Александру VI привозили первые подарки из Нового света. Европа была в предвкушении того потока драгоценностей, который должен был на неё в связи с открытием Америки обрушиться: золота, специй, каких-то диковин и новинок, которые привозят возвращающиеся моряки, конкистадоры. То есть это одна из центральных новостей в жизни Европы.

В этом смысле Россия, которая на тот момент лежала достаточно далеко от брожений и ожиданий остальной Европы, ещё даже не готовилась к тому, чтобы пробить свой собственный восточный коридор к той же самой Америке. Только в какой-то столетней перспективе она должна была начать свой поход на восток — к Америке с другой стороны. И кому же ещё было знакомить Московию с открытием Америки, как не человеку из гущи европейских событий — Максиму Греку, приехавшему из стран, которые бурлили историческими ожиданиями, связанными с покорением Нового света, с его изучением и с общим ожиданием приобщения к его несметным, легендарным, фантастическим богатствам? Ведь преподобный Максим — это непосредственный современник и участник если не самих событий открытия Америки, то всего того исторического фона, который оказался этим событием изменён в очень серьёзной степени. Поэтому, что касается Америки — это отдельный вопрос.

Булла «Inter caetera», изданная папой Александром VI в 1493 году, стала юридическим фундаментом колониального раздела мира между Испанией и Португалией.

Что же касается науки и веры, то Максим Грек — это, с одной стороны, европеец, человек, который получил европейское образование, но в то же время это человек, сознательно выбравший святоотеческий подход, который всегда был характерен для Византии, подход, состоявший в правильном распределении приоритетов. В тот момент Византия, в которую духовно возвращается преподобный Максим Грек, по-прежнему богата внутренним содержанием традиций исихазма. Благодаря им, он приходит к внутренней духовной аскезе, которую и ставит во главу угла, а все остальное уже подчиняет ей.

Византия никогда не отрицала ценности научного знания, в том числе философии, но всегда находила для неё правильное употребление. Вся система византийского образования строилась на принципе святителя Василия Великого, учившего, что нужно изучать всех античных авторов и философов и брать у них доброе, а худого избегать. Образ пчелы, которая летает и собирает только нектар и ни на что дурное не садится — это краеугольный камень византийской системы образования. Благодаря этому Византия оказалась очень гибкой в применении своего исторического интеллектуального наследия. Всю свою историю Восточная империя ромеев без всяких ограничений и цензуры изучала и неоплатоников, и блестящих философов античности. О святителе Григории Паламе, классике исихастской мысли, например, говорится, что он в совершенстве владел искусством силлогизма, а это часть философского образования, которое он получил. Но ромеи всегда видели в философии не конечную цель, а инструмент богословия, то есть то, что упорядочивает мысль, позволяет ясно и чётко её излагать, но ни в коем случае не является самоцелью. К тому же приходит преподобный Максим Грек — к здоровому византийскому взгляду на науки, на философию и на высшее проявление человеческого знания, на знание Божественное...

Любое знание может быть направлено во благо, на пользу, а может быть использовано для разрушения. Знание — это то, чем человек должен пользоваться с трезвой осмотрительностью. И я думаю, что в этом тоже состояла позиция Максима Грека. Совершенно очевидно, что он придерживался подобного подхода, и можно считать, что он завещал этот подход нам. В нашей современной жизни тоже было бы очень полезным сохранять и использовать такой принципиальный византийский подход к науке.

Сегодня постоянно возникают вызовы, вырастающие из каких-то несовпадений между научной и богословской картиной мира. Здесь просто надо уметь выделять главное. Есть вопросы, на которые мы сейчас, может быть, не готовы ответить. Но это не значит, что мы должны замереть, отказаться от той жизни, которая предлагается нам Христом, предлагается нам Церковью, даже если мы не получаем ответов на все наши недоумения и вопросы. Все-таки в первую очередь человек должен позаботиться о том, чтобы его сердце, его душа получали живительную силу от общения с Божественной благодатью в церковной жизни, а все интеллектуальные затруднения и сложности — они, в конечном итоге, так или иначе найдут своё разрешение, может быть, не в этом поколении, но в следующем.

Обратись мысленно к училищам итальянским и увидишь там подобно потокам текущим и наиболее потопляющим учения Аристотеля и Платона и последователей их. И никакое у них основоположение не утверждается крепко, ни человеческое, ни божественное, если аристотелевским силлогизмом не обоснуют это положение. Если же не совпадает с их представлением, то или как негодное отбрасывают его, или, если кажется противоположным их науке, подгоняют к аристотелевскому учению и как истинное защищают. И скажу тебе еще, как отходят от божественного закона ныне латиняне, философией суетного прельщения смущаемые, по словам апостола, о бессмертии души, о будущем наслаждении праведных, о состоянии верных, отходящих от земной жизни. Во всем они бедствуют, ибо следуют более внешнему логическому знанию, чем внутренней церковной и богодарованной философии. Воистину есть благо достойное внешних учений знание, но только к выработке правильной речи, к изощрению и исправлению мышления, а не к пониманию божественных догматов и о них рассуждению. Ибо они выше всякого помышления и выше всякого созерцания существующего и несуществующего, верою только зримы и познаваемы, от всякого учения словесного ускользают и высоко возлетают…

Преподобный Максим Грек

Слово на латинов…

— Преподобный Максим, побыв послушником в доминиканском монастыре, впоследствии много критиковал римо-католицизм и первым в России — лютеранство, но при этом не скрывал симпатии к строгости отдельных аббатств и аскетизму отдельных личностей. Так, о Савонароле он вспоминал, что тот был «яко един из древних токмо, что латинянин верою». Допустимо ли православному христианину в чем-то ориентироваться на инославных или даже иноверных, перенимать у них какие-либо практики? Или не может из одного источника течь сладкая и горькая вода?

— Мне кажется, нужно приветствовать всё доброе, что мы встречаем в нашей окружающей жизни, и учиться у всех. В этом, собственно говоря, была и сила Византии, и сила Руси, и сила наших предков славян, о которых ещё византийские авторы уже на первых шагах их появления на исторической арене говорили, что славяне очень быстро учатся всему.

Способность учиться, брать лучшее, брать хорошее, где бы оно ни было — это замечательная черта! Почему бы нам сейчас не поучиться у кого угодно тому доброму, что есть у этих людей. Например, у тех же мусульман — тому, как надо любить, ценить своих детей и рожать их, невзирая ни на что. Да и у тех же католиков тоже бывает можно поучиться чему-то доброму, что в них есть, и что, может быть, в них даже где-то более ценно, поскольку это люди, которые не имеют того доступа к полноте благодати, которая есть у нас. И тем не менее, некоторые из них стараются искать истину вопреки всей той лжи, которая содержится в жизни и учении исторической католической церкви, и вопреки тому окружению, в котором они находятся.

Мы имеем заповедь апостола Павла осуждать дела, а не людей, поэтому мы, безусловно, должны и можем осуждать католицизм как искажение истины. Но это не значит, что мы должны полностью огульно отрицать всех, кто родился в недре католической или какой-то другой церкви, кто для того, чтобы быть со Христом и быть с истиной, употребляет огромные усилия — может быть, намного большие, чем зачастую употребляем мы, ленивые и теплохладные православные. Поэтому любое добро нужно приветствовать, где бы оно ни было. Не судить свысока о каких-то людях, а стараться смотреть на них очами Божьими и осуждать то, что мешает этим людям на их пути к истине: злоупотребления и ошибки, заблуждения католицизма или протестантизма, или какой угодно любой другой религии.

Прп. Максим Грек. Миниатюра в сборнике его сочинений, слов, сказаний и посланий «Слова и главизны». Конец XVII в.

Источник: РГАДА

Здесь, мне кажется, есть две крайности. Одна сторона, это когда человек принципиально не видит разногласий, которые существуют в вероучении и в традиции разных церквей и даже разных религий, и благодушно пребывает во мнении, что Бог един, но все идут к Нему своим путём. Это, конечно же, пренебрежение к истине. Но, с другой стороны, едва ли можно брать на себя дерзновение утверждать, что все неправославные погибнут, не спасутся, что их усилия, их жизнь ничего не стоят. Я не думаю, что мы здесь можем брать на себя то, что принадлежит только Богу, Который создал этот мир и этих людей — более того, распялся за них, и так или иначе, безусловно, их любит. К сожалению, может случиться такое, что многим из нас, православным, на Страшном Суде будет очень стыдно стоять и видеть, как кто-то из тех, кого мы презрительно считали иноверцами, дают лучший ответ, чем мы. Нам будет стыдно не нашего правоверия, а того, что мы не ценили того, что имеем, и не стремились с тем же внутренним напряжением к тому, чтобы эту истину сберечь, сохранить и проникнуться ею. Это, конечно, мои личные размышления по этому поводу.

То, что преподобный Максим Грек, разочаровался в своём католическом опыте, это, безусловно, неудивительно. Нужно было погрузиться в жизнь доминиканского монастыря конца XV века для того, чтобы понять и увидеть воочию разницу, которая существует между католичеством и Православием. В этом смысле для него это был отрезвляющий опыт. А что касается каких-то симпатий к Савонароле — оставим это его преподобнической совести. Потому что, конечно, в нашем сегодняшнем представлении образ Савонаролы все-таки далёк от древних отцов.

Может быть, то впечатление, которое о Савонароле преподобный Максим вынес, возникло благодаря его юности или же потому, что ему были близки сама идея стояния в истине и тот внутренний огонь, которые двигали Савонаролой в его обличениях — хотя Савонарола не всегда сам видел и понимал трезво и ясно, в чем эта истина состоит. Мы видим, что во многом это был человек достаточно фанатических взглядов, убеждений и характера действий, которые он проявил, фактически будучи правителем Флоренции и государственным деятелем, а не только монахом.

Джироламо Савонарола — одна из самых противоречивых фигур эпохи Кватроченто. Доминиканский монах и настоятель монастыря Сан-Марко во Флоренции, он стал живым воплощением протеста против морального разложения Церкви и излишеств Ренессанса. Его страстные проповеди против тирании Медичи и пороков папы Александра VI превратили его в духовного лидера Флорентийской республики.

Савонарола стремился превратить Флоренцию в «Град Божий», устраивая «костры тщеславия», где сгорали предметы роскоши и светского искусства. Его аскетизм привлекал даже гениев, как Боттичелли, а будущий Максим Грек, ставший впоследствии послушником в его монастыре, навсегда запомнил его как «одного из древних».

В своем противостоянии с Римом Савонарола зашел дальше простой критики: он стал активным сторонником концилиаризма, утверждая, что Вселенский собор стоит выше папы. Пытаясь созвать собор для низложения порочного понтифика, он фактически апеллировал к идее соборности, что делало его позицию близкой к православной экклезиологии.

Однако радикальный путь привел к трагедии. В 1498 году, лишившись поддержки горожан, он был обвинен в ереси и казнен на площади Синьории. Савонарола остался в истории как предтеча Реформации и символ неукротимой христианской совести, выбравшей верность истине (как он ее понимал) выше административного послушания.

— Поговорим о почитании преподобного Максима в Троице-Сергиевой лавре. Как известно, его мощи были обретены уже через тридцать с небольшим лет после кончины и тогда, согласно источникам, исцелилось 16 человек. Однако, видимо, из-за наступившей вскоре Смуты он не был канонизирован. Несмотря на это, местное почитание преподобного в Троицком монастыре не прекращалось. В XVII веке мы видим его на фресках, в XVIII в. в палатке над его гробом, построенной митрополитом Платоном, поют панихиды с тропарями, в XIX веке преподобный Антоний заменяет палатку часовней, а в 1908 году имя Максима появляется в Троицком патерике. Выходит отдельное издание жития. Почему же Максим Грек был официально причислен к лику святых только в конце XX века? Неужели в Синодальный период, даже при новой царской династии, за ним шла его репутация неблагонадёжного? Ведь он не только обличал светскую власть, но и, например, не признавал автокефалию Русской церкви. И даже авторитет Лавры не мог переломить такое отношение к Максиму Греку?

— Трудно сказать, почему преподобный Максим Грек не был прославлен в период правления Романовской династии. Может быть, это связано ещё и с тем, что в тот период истории Русской Церкви в принципе не так много преподобных и вообще святых было прославлено. Может быть, если бы правление государя Николая II продлилось дольше, то к тем, кажется, восьми святым, которые были прославлены в его правление, присоединился бы и преподобный Максим Грек.

Что касается предшествующего времени, то, безусловно, был и факт почитания, были и чудеса, о которых мы знаем. Преподобный Максим напоминал о себе — хотя бы как в случае с тем боярским сыном, который в XVII веке попытался сесть на коня с надгробной плиты Максима Грека, не зная о том, кто и какой человек погребён внизу, под этим могильным камнем. То есть преподобный Максим действительно заявил и проявил себя как праведник, живущий в веках. И поэтому, безусловно, эта любовь и почитание подвига преподобного Максима сохранялись в Русской Церкви. Видимо, он входил в списки каких-то местнопочитаемых святых, а общецерковного прославления не случалось. И время — XVIII век — было не очень подходящее для прославления таких святых, как преподобный Максим Грек. В XIX веке, благодаря синодальной системе, к сожалению, очень неповоротливой и постоянно живущей по указке и окрику от светских властей, мы тоже видим, что довольно сложно шли какие-то процессы канонизации.

Я думаю, что дело во многом в том, что не было благоприятного исторического момента для его прославления. И связано это, может быть, даже не с его обличениями династии, которой на самом деле на тот момент уже не было. Скорее всего не дошло внимание ни до Максима Грека, ни до очень большого числа других святых. Просто не был услышан голос народной среды, почитавшей праведников. Тем не менее, и панихиды служились, и молитвы обращали люди к нему.

И сейчас, я знаю, на самом деле есть очень много людей, которые почитают преподобного Максима Грека, и которые получают помощь по его молитвам. Мне даже самому приходилось встречать тех, кто чувствовал в своей жизни молитвенное участие преподобного Максима. В этом смысле, конечно, его поздняя канонизация, она очень своевременна, и является утверждением той преемственности молитвенного обращения к Максиму Греку, которую мы видим фактически с XVI века и вплоть до XXI века.

Перенесение раки с мощами прп. Максима Грека в трапезный храм прп. Сергия 30 января 2013 г.

Источник: СТСЛ

— А греки сейчас вообще почитают Максима Грека?

— Конечно! Ватопедский монастырь просил передать ему мощи преподобного Максима Грека, они даже настаивали на том, чтобы целиком их вернули в Грецию! К счастью, им передали только некоторую часть от его святых мощей. Поскольку он был постриженником Ватопеда, то, по меньшей мере, есть одно место на Афоне, где преподобного Максима почитают и как своего, и как святого одновременно и Греческой, и Русской Церкви.

Насколько широко его почитают за пределами Афона и Ватопеда, честно говоря, я судить не могу. Существует общегреческое почитание пусть и русских, но очень близких грекам святых, но Максим Грек не входит в число особо почитаемых в Греции русских святых. Мне не приходилось встречать его иконы так же широко, как, например, иконы святителя Луки Войно-Ясенецкого, или Иоанна Русского, или Ксении Петербуржской, или преподобного Серафима Саровского, которые можно увидеть в рейсовом автобусе «Салоники-Уранополис» или в любом другом. Поскольку на момент его канонизации не было никаких сложностей с нашим Евхаристическим общением, то, безусловно, греки были уведомлены о прославлении преподобного Максима и, в общем, имели все возможности его у себя почитать, узнавать, молиться ему. Но, наверное, несмотря на своё этническое происхождение, в каком-то смысле преподобный Максим Грек стал в большей степени русским святым, чем греческим.

Памятник прп. Максиму Греку на его родине, в г. Арта, Греция. Скульптор Стелиос Триантис. 1980 г.

— А как вы думаете, какой особенностью обладает этот святой? С какими просьбами можно к нему обратиться? В чем он особенно может быть покровителем — какого движения души или какой просьбы?

— Я думаю, когда человек стоит перед каким-то сложным нравственным выбором, то очень уместно обратиться к преподобному Максиму с просьбой о том, чтобы он своими молитвами указал правильный путь и правильный выбор, поскольку он сам за свою верность истине пострадал в очень серьёзной степени и в полной мере. Понятно, что, преподобному Максиму, как и преподобному Сергию, имеет смысл молиться, когда у человека возникают какие-то сложности с умственным развитием, с получением образования, то есть молиться о просвещении интеллектуальных способностей, обретении разума, прибавлении ума… А вообще, даже просто видя его помощь самым обычным окружающим нас людям, можно заключить, что он, в принципе, как и многие святые, полон любви и снисхождения ко всем, кто живет в непростых условиях нашего времени, и помогает им в самых разных нуждах. Лишь бы человек сам с любовью призывал его в своих молитвах — искренне, чистосердечно и от души. Я думаю, что преподобный Максим — это все-таки такой великий святой, который может помочь даже не в каких-то конкретных, отдельных специальных случаях, но откликается на любую нужду любящего его на земле сердца.

Беседовал иеромонах Клавдиан (Сафонов)

Источник: Сайт журнала «Православный паломник»